Cucina Stellata · История и письма

Говорят, что пытливость — коварная западня, что влечёт нас в бездны, из коих уж нет возврата. Наш лицемерный мир не желает придавать значенья еде; однако ни один церковный или государственный праздник не обходится без обильного застолья и алчущего его люда.

Посему скажу я: выбирай всегда для яств лучшие ингредиенты, и сие тебя да прославит. Коли сей драгоценный плод, Бог весть откуда ниспосланный, и вправду столь редок, то ценить его надлежит не меньше трюфелей.

Однако чаяния возлагай с опаскою, ибо в тайных молитвах заведомо сокрыты муки грядущей скорби.

...Сколь ни отвратительно подобное святотатство, всё же жажда вкуса сильнее меня.

После подобных трапез я ощущаю себя лишь неопытным юнцом как в деле готовки, так и вкушения.

Неслыханный экстаз захлестнул меня, и вожделенные грёзы мои воплотились. Не ведаю, где очутился я, отведав последний кусок. Исчез стул, пропали приборы, и меня увлекла круговерть ярких красок, что порождает взор за мраком сомкнутых век.

Столь сладострастно было моё упоение, что нелегко оказалось усмирить любопытство, разжечь очаг и вновь приняться за дело. Я погружаюсь, как водолаз в бездны морские, в изыскания той благости, что люба моему сердцу.

Часто молвлю я: обращаться к пище следует лишь когда чрево настойчиво её требует. Природа к тому ж наделила меня неукротимым влечением плоти, что едва не сгубила здоровье и прочее. Но кабы мы не получали наслаждения от пищи и не ощущали плотского желания, то человечеству настал бы неминуемый конец.

И вновь вожделею я вас, котлы, кастрюли и крышки. Да прельстят меня ваши жаркие соки, пикантные соусы да чесночные косы, ибо я возвратился!

Трепещу я во предвкушении и с трудом сдерживаюсь, дабы не отереть усы, перенеся на алчущие уста свои последние непорочные остатки вкуса.

Сей вкус не сладок, не горек, не кисел и не солон; многогранность его пробуждает чувственную дрожь во рту и в глотке. Неописуемое, ускользающее ощущение оставляет слабое, однако яркое послевкусие, что уже не покидает меня. Словами не описать его, ибо нет таких слов на свете.

И вновь пред очами моими пульсирует светоч, объятый вздымающейся утробой. Упоение моё таково, что руки повисли как плети и не ищут более опоры.

Очнувшись от грёзы, я обнаружил, что язык мой блуждает по зубам, — словно путник средь древних руин, тот искал неведомое доселе сокровище вкуса, о коем люди не смели и помышлять. Вкус сей есть тьма, коей нет места в палитре земных вкусовых ощущений. Я питаюсь и услаждаюсь ею, а она — мною.

Все прочие ингредиенты искажаются в присутствии неземного вкуса; ни один смертный не решится такое отведать — лишь тот, что скинул оковы кулинарных традиций и догм. Сей опыт подобен впечатлению живописца, что открыл новый цвет: пугающий оттенок, что искони таился, забытый, в самом уголке ока нашего — столь захиревшего, что оно уже не способно воспринимать ни восторг, ни подлинный ужас.

Говаривали, что готовка — исконное занятие человека, однако пища сия подобает скорее ангелам и бесам, оркам, мазапегулям, магалассам и мармакулям — тварям, каких сыщешь лишь в преданиях.

Чувствую я — желудок мой скрежещет зубами, умоляет отведать пищи звериной. Голод взывает, и древний глас его недвусмыслен. Нёбо рыдает, нутро вторит ему, горько плещется жёлчь, и сей нестройный хор ведут за собой пронзительные, чистые ноты вопящих вкусовых сосочков.

Но едва наслаждение угасает, ему на смену приходит томление — отчаянное, яростное и неодолимое, оно исходит из самого чрева и учит меня состраданию к тем низменным примитивным тварям, что живут лишь порывами плоти.

Природа вкуса таит в себе законы столь тёмные, каких я и вообразить не смел! С каждым кусочком я ощущаю, как самое естество моё сводит приятной судорогой после очередного вторжения, ибо мясо сие не от мира сего, и вкус его не дано оценить по мерилам смертных. Он столь силён, что даже крохи довольно, дабы ослепить душу и опустошить разум. Свет становится ближе и ближе, и вместе с тем всякая иная пища теряет свои достоинства. Вино обращается в воду, хлеб — в золу, и даже самый воздух полнится едва уловимым зловонием.

Ничто не в силах смыть сей мрак с языка моего, точно я вынужден был обрести новый, извращённый и запретный способ постигать мир. И ныне, уединившись во тьме сей промозглой ночи, с пересохшим горлом и пустеющим желудком, более всего страшусь я того, что отчасти всё ещё жажду отведать того яства вновь.

Горе мне, горе! Погибло достояние моё! Будь проклято, о гнусное болото, о зловонная топь, о безбожная земля, что некогда взрастила меня! Прояви милосердие к чадам твоим! По прихоти твоей всё вскоре обращается в тлен, и цепкие объятия гнили не щадят даже сладчайшей амброзии. Никогда не дозволяла ты изобилия, и за то я тебя проклинаю!

Сколько часов минуло? Один? Два? Может статься, и больше... Довольно знать, что и ночи не прошло, а мясо уже распадается, слоится и разлагается, корчась и утопая в собственном гадком смраде. Раб своего нёба, я и не помышлял вовсе о том, как продлить его свежесть. Как же я мог?..

Ныне спадает с моих очей пелена, и вижу я, что осенён проклятием дом мой, и что со злобою взирает Господь на него.

Да улыбнётся мне фортуна.

По милости её, то, что казалось распадом на вид и на запах, способно обресть вкус ещё утончённее. Ведь случается же с винами, сырами и выдержанным мясом, что броженье не портит их вкуса, а лишь облагораживает.

На сей раз после трапезы я ощутил, будто в летний полдень блуждаю по знойным, извилистым тропкам цветущего сада, полного благоухания и зыбких красок. Его необъятность навевала виденья о том, будто вся жизнь проносится пред очами моими.

Арка из плюща с зубчатыми листьями вела в проход меж утёсов. Я проследовал туда, ступая по лужицам золотистой слизи. Пятна света и тени переплетались между собою, а по левую руку, под деревьями пестрели желторотые венчики первоцветов.

Ветерок нежно ласкал мою кожу, из лесного нутра доносилось курлыканье диких голубей, а им вторило утробное, удовлетворённое бурленье ручья. Земля же так обильно цвела, что не мог я ступить и шагу, не примяв пышные, но нежные лепестки.

Столь сладок был воздух и столь сочна влажная листва, что я едва мог сдержать восторг свой. Густые заросли покрывали тропу, и лишь узкий проём указывал путь вперёд. Я дерзнул войти и вышел с другой стороны — промокший и неприглядный, точно новорождённый из чрева.

Как и всё на свете, покинуло меня и сие благо. Злополучная жертва жестокого возмездия, я, верно, никогда уже не вернусь в тот райский сад.

Но как может человек проститься с блаженными пажитями, единожды узрев их?

На диво я чую в себе некую новую силу, что устремляется вниз во чреве моём, будто облечённая в мягкую вату.

Похоже, я и сам переменился. Стало быть, разгадка сколь проста, столь и ужасна. Не будет ли разумным предположить, что я сделался ещё одним звеном в цепи обмена веществ — тем самым, что обретает отраду в мерзейших из испражнений?

Вящий стыд и срам! От божественного нектара осталась лишь бледное и гнусное подобие с резким и едким вкусом.

Может статься, всё его благородство и изысканность растворились и утеряны безвозвратно. А может, достоинства его перешли посредством желудка в самую мою плоть?

Выбора нет — я должен встретить грядущие тяготы с превеликим мужеством.

С изумлением осознаю я, сколь мало стоила моя щека. Чуть дрогнули брови и чуть увлажнились очи мои в тот миг, когда я лишился её. И всё же туманная пелена слёз жжёт, как огонь, пожирающий последний стог сена. Жар сей испил душу мою до последней капли, прежде чем та успела даже пролиться, и теперь я подобен иссохшей и выжженной пустыне.

Подобно тому, кто, слишком долго взирав на солнце, не находит уже отдохновения и во тьме ночной, я чувствую, как сгораю, — и нет слез, способных унять сие пламя.

Силы мои иссякают, но та неземная услада ещё со мной.

Употреблю же с пользою то немногое время, что мне осталось; ибо нет ничего страшнее, чем память об утраченном наслаждении.

Молю тебя ныне, избави меня от такой напасти, как разлука с обретённым блаженством. Избави от участи Тиресия, познавшего лишь мимолётную усладу женского естества, Люцифера, осенённого пред падением благодатью Господней, или Фауста, чья жажда познания его и сгубила.

Бог, Дух или Дьявол — кем бы ты ни был, — даруй мне сию последнюю милость и приправь пресную похлёбку жизни моей последней каплей чудесного масла.

Опять ты за красивые словеса? Такую муть читать замучаешься, как от жира сковороду отчищать.

Стало быть, снова работу клянчишь? Уж забыл, как поколачивали? Вся артель тебя терпеть не может. Думал, взбучка тебя вразумит, ан нет, видать, не впрок пошло.

Готовишь ты отменно, тут спору нет. Только вот с башкой у тебя нелады, а возиться со всезнайками нам тут недосуг. Всё кичишься, а шуток не понимаешь. Уж не мнишь ли ты себя королевским поваром? Всяких там творцов нам не надобно. Мне надо стряпать для просто люда, что с поля голодный возвращается. Мне не до твоих причуд и капризов. Только и следи, чтоб ты скалками не начал кидаться, как настроение скверное будет. Коли людям служить не умеешь, так и блюда неча подавать. А в трактире, по правде говоря, от мула больше проку, чем от павлина.

Матушка,

Вынужден повториться, ибо вы, кажется, ещё лелеете тщетные надежды: на похороны отца моего я не явлюсь даже за плату. Он был и остаётся для меня никем. Ни единая частица его не нашла во мне продолжения, и за то благодарю Господа. В тот день, когда он испустил дух, в котле как обычно варилась похлёбка, а за окном продолжал шуметь ветер. На одно бесовское отродье меньше стало в мире, и вам сие ведомо лучше, чем кому бы то ни было. Пускай кто хочет оплакивает пьяницу и дебошира, который ни на что не годился, кроме как топтать землю. Мне же скорбеть не о чем.

Напротив, предамся я торжеству. Возрадуюсь я точно на Святого Руфилло, ибо наконец обрету свой голос в делах дома моего, с коим обходились как с тягловой скотиной. Я же желал бы видеть стены его ухоженными до самоцветного блеска. Однако именно мне пришлось их покинуть!

Возвращение станет моим возмездием, хотя, быть может, надлежало попросту предать всё огню, обратив в пепел всякую балку и всякое воспоминание — ибо того лишь вы и заслужили за то, что бросили меня, как последнюю дрянь под ногами. Поневоле явился я на свет дитятею вашим — и возмужал поневоле. Не вымаливайте жалость, ибо не может человек дать того, чего не получал.

Да сопутствует вам удача, любезная матушка, а мёртвым — да сопутствуют черви.

До встречи.

Зять мой,

Одна лишь мысль о тебе наполняет душу мою отвращением, но вновь принуждён я обратиться к тебе в письме.

Не ведаю, дерзость или бесстыдство тобой помыкают, да и не важно. Являться в чужой дом, выть подобно псу и швыряться словами, точно каменьями, — проступок непростительный. Так и знай, такой ошибки я вновь совершить тебе не позволю. Не свойственно мне предаваться гневу, но кровь моя кипит, а дух ожесточается, когда оскорбляют моего близкого человека.

Единожды предупреждённый, ты вновь являешься и вопишь о мнимой власти твоей над нею. Заруби себе на носу: женщины — не собственность, подобная сервизу в буфете или скоту подневольному.

Ты разбил её нежное сердце, излил весь свой яд в чашу её и отнял даже сон как последнее утешение — и тебе всё мало? И даже до раскаяния ты не снисходишь, но жаждешь вернуть былое, точно пёс, что требует уже обмусоленную своей зловонной пастью кость.

Не заблуждайся — я не святой и не мученик, но если явишься снова, то повстречаешь дуло мушкета. Следовало нашпиговать тебя свинцом ещё в прошлый раз, когда дерзнул ты омрачить наш порог. И молись, чтобы так не случилось; если ответ твой меня не устроит, то не стану ждать, и сам явлюсь за тобою. Ведь мне доподлинно известно, где та ветхая лачуга, в коей ты ютишься.

Уединившись, воззрись на след от даров моих.

Безмолвно мерцают они в полёте; откармливают свиней, что готовят к пиру.

Ибо люблю я тех, кто ныряет с хрюканьем в бездну, не заботясь о том, как чередуются смех и вопли.

Покорись древнейшим законам: законам голода и хмеля.

Отринь грехи минувшего, ибо ты в империи чревоугодия и сладостных вкусов.

Я есмь тот, кто утоляет лишь муки совести.

Никто не осудит ни щёк твоих пухлых, ни горла, вздувшегося от дерзких страстей.

Зови меня похитителем жизней, обманщиком и клятвопреступником.

Внемли, как говорю я голосом, что тебе всех дороже, тем, что озарял звёздные небеса.

Вдыхай зловонный воздух, что веет грозно из логовищ звериных,

пролагая новые пути в самой мякоти разума —

точно первородный червь точит яблоко.

Сквозь необъятные пустыни скуки узрел я неутолимый твой глад.

Из тьмы нор и одиноких ночей наблюдал, как сверкает пена наслаждения —

той жажды, что растёт, множится и вытесняет бесконечность в самые глубины разума.

Наконец достиг голос мой того, кто сумел воспеть мои тайны да снискать в ночи изысканнейший из трупов.

Любимый! Мне жаль, что для тебя всё так обернулось.

Знаешь, было в тебе что-то редкое.

Тебя убеждали, что с тобой что-то не так...

И ты изменился, как только поверил в это.

Мне было больно видеть тебя таким. Охваченным злобой.

И мне ты тоже причинял боль — помнишь?

Я думала, что сумею спасти тебя, но ошибалась.

Но и прочие ошибались, осмеивая и унижая тебя.

Твоё имя порочат, дабы самоутвердиться.

Но пороки твои присущи и этим насмешникам.

Я до последнего не теряла надежды, но не смогла разделить этот путь с тобой до конца.

Слишком глубоко ты спустился во мрак. Надеюсь, ты меня понимаешь.

Сегодня небеса необыкновенно ясные.

Знаю, что это опрометчиво, но всё же хочу вернуться.

Не бойся, я не задержусь.

Не хочу отвлекать тебя от кулинарии и писательства.

Хочу лишь сказать, что сумела тебя разглядеть, и оставалась рядом так долго, как только могла.

А ты можешь почитать мне свои заметки, если захочешь.

А потом я уйду.

С любовью,

Стелла